Любая помощь студенту и школьнику!


Жми! Коллекция готовых работ

Главная | Мой профиль | Выход | RSS

Поиск

Мини-чат

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Логин:
Пароль:

Лирика П.А.Вяземского

Лирика П.А.Вяземского

Хотите заказать новую работу нашим исполнителям?

Оглавление:

Введение. 3

1. Жизнь и творчество П.А. Вяземского. 4

1.1. Краткая биография П.А. Вяземского. 4

1.2. Творчество П.А. Вяземского. 8

2. Анализ лирики П.А. Вяземского. 11

2.1. Характерные черты лирики П.А. Вяземского. 11

2.3. Лирическая поэзия П.А. Вяземского 1860 -1870-х годов: основные мотивы и жанры   24

Заключение. 31

Список литературы: 32

В «Моей исповеди» (1828–1829) Вяземский обобщенно определил свое отношение к любым тайным обществам, а следовательно, и к масонству: «Я всегда говорил, что честному человеку не следует входить ни в какое тайное общество… Всякая принадлежность тайному обществу есть уже порабощение личной воли своей тайной воле вожаков»[1]. Показательно устойчивое отрицательное отношение Вяземского к настоящим «вожакам» масонства (а не к рядовым членам). Н.И. Новикова он хвалил только имея в виду раннюю, до-масонскую, его деятельность в качестве издателя сатирических вестников и «бича предрассудков»[2] (это пишется в 1818 году в связи с замыслом арзамасского вестника). Однако в позднем Новикове Вяземский усматривает темную безнравственную сторону. В 13-й записной книжке в 1839 году он сообщает, как однажды уже освобожденный из крепости Новиков, испытывая нужду в деньгах, за «2000 рублей» «продает своего товарища» – «крепостного человека, который добровольно с 16-летнего возраста заперся с ним в крепость». Вяземский заключает: «Я и прежде слыхал, что Новиков был очень жесток с людьми своими»[3]. Не менее укоризненно пишет он и о другом столпе русского масонства: «Лопухин (Иван Владимирович), мартинист, приятель и сподвижник Новикова, был также в свое время передовым человеком. Чувство благочестия и человеколюбия было ему сродно. Он был милостив и щедролюбив до крайности, именно до крайности. Одною рукою раздавал он милостыню, другою занимал он деньги направо и налево и не платил долгов своих; облегчая участь иных семейств, он разорял другие»[4]. Если бы Вяземский хоть немного сочувствовал масонству, он не стал бы опровергать миф о просвещенной нравственности и гуманной благотворительности масонских вождей.

В четверостишии «Картузов другом просвещенья…» (1812) поэт осмеивает деятельность масона П.И. Голенищева-Кутузова – сенатора, попечителя Московского университета. В другом четверостишии – «На степени вельмож Сперанский был мне чужд…» (между 1814 и 1816) – выражено прохладное отношение к просветительской деятельности масона М.М. Сперанского, бывшего с 1808 года ближайшим советником Александра I, составителем либеральных по духу замыслов государственного преобразования.

Отрицательное отношение к масонству при одновременном заметном увлечении магией художественного воображения – это одно из проявлений внутренних противоречий в сознании писателя, наряду с противоречиями между тяготением к Западу и любовью к России, между прохладным отношением к «славянам» и любовью к русскому языку (языку славянскому по природе), между любовью к утонченно-очищенному слогу карамзинского направления и склонностью вводить в свои произведения живое, хлесткое простонародное словцо, между постоянными насмешками над А.С. Шишковым и постоянным же внимательным чтением его трудов (что проявлялось у него в словотворчестве на основе русских корней – совершенно в духе Шишкова); и все это окрашивалось самыми общими и самыми резкими вероисповедными и мировоззренческими противоречиями.

Изначально, по мере освоения родного языка, в сознании и творчестве Вяземского все-таки прозябала, пробивалась и православная духовная стихия, хотя условия для ее развития были самые неблагоприятные, и, соответственно, в художественном творчестве она проявлялась причудливо, неравномерно, прерывисто. Сам писатель в зрелые годы осознал неизбежность ее проявления у человека, который сочиняет на родном русском языке, если, конечно, сочиняет он вдохновенно, истинно народно:

 

Язык есть исповедь народа:

В нем слышится его природа,

Его душа и быт родной…

(Англичанке. 1855)

 

А душа русского народа и, следовательно, язык с течением веков стали православными. В «Письмах русского ветерана 1812 года о восточном вопросе» (1854–1855, на французском) Вяземский заметил: «Россия прежде всего есть земля благочестивая и царелюбивая. Ее исторические предания ей так же дороги, как и ее вера, потому что и те и другие проистекают из одного источника. Россия то, что она есть, преимущественно потому, что она дочь Восточной Церкви, и потому, что она всегда оставалась верной ей. В Православии заключается ее право на бытие; в нем развилась протекшая ее жизнь, и в нем же задатки ее будущности. Всякий великий народ призван Промыслом исполнить на земле какое-то назначение» (Письмо третье. 1854).

В «Автобиографическом введении» (1877), обозревая уже прожитую жизнь, писатель признался: «Простонародные слова и выражения попадались мне под перо, и нередко, кажется, довольно удачно. Впрочем, за простонародием никогда и не гонялся, никогда не искал я образовать школу из него. Этот русский ключ, который пробивался во мне из-под французской насыпи, может быть родовой, наследственный. Родитель мой также был питомцем и представителем французской образованности. Между тем Жуковский говорил мне, что он всегда удивлялся ловкости и сноровке, с которою в разговоре переводил он на русскую речь мысль, видимым образом сложившуюся в уме его по-французски». Вяземский из собственного опыта знал, каково мыслить и чувствовать на чужом языке, а потом переводить на родной. Важным доводом в пользу своей коренной русскости Вяземский считал неспособность к латыни – священному языку Католической Церкви: «Но латынь не далась мне, не укрепилась за мною, как вообще не укрепляется она за нами, русскими». В духе общей противоречивости своего сознания он старается сохранить право называться русским и в то же время оправдывает перед собой и читателями духовную мешанину своего сознания: «Но, кажется, и в самом уме моем есть какой-то русский сгиб и склад. Эта смесь французского с нижегородским, над которою смеялся Чацкий, имеет, может быть, свою и хорошую сторону». Понятию языковой «смеси» масоны и сторонники карамзинского направления пытались придать особое положительное значение, видя в смешении языков и верований кратчайший путь к воссоединению отдельных народов в однородное сообщество, то есть, по масонским представлениям, путь к устранению божественного вмешательства в человеческую историю, происшедшего во время вавилонского столпотворения (верили, что из подобного смешения словно бы алхимически может образоваться новое жизнестойкое качество, и не верили, в отличие от православных, что Бог противится подобному человеческому произволу).

Между тем, основным следствием раннего воспитания стало отсутствие у начинающего писателя русского художественного самосознания: «Первоначальные стихи мои были французские… В 1805 году написал я французские стихи на смерть Нельсона», – признается он в «Автобиографическом введении». Тогда же, под иезуитским кровом, он радовал товарищей «устною литературою», как он позднее назвал свои «bon mots» (острые словечки). Вероятно, и шутил он на французском, или, по крайней мере, во французском духе (о чем говорит принятое у него с товарищами французское обозначение этих шуток).

В стихотворении «Нарвский водопад» (1825) поэт блестяще изобразил чаемое многообразие в единстве и единство в многообразии. Водопад, к которому он обращается, словно к живому, – «противоречие природы», когда «междоусобно-бурные воды» свирепствуют в положенных пределах, в оправе «сельской тишины» и светлеющих небес. И точно так же «страсть в святилище души»:

 

 

Как ты, внезапно разразится,

Как ты, растет она в борьбе,

Терзает лоно, где родится,

И поглощается в себе.

 

В стихотворении «Библиотека» (1825–1826) именно в этом духе представлен образцовый поэт – Ф. Шиллер:

 

В тоске неведенья, в борьбе с самим собой,

Влечешь ли ты и нас в междоусобный бой

Незрелых помыслов, надежд высокомерных,

Ты возвращаешь ли в унынье чувств неверных…

Иль гордыя души смирив хаос мятежный,

Мрак бури озаришь ты радугой надежной

И гласом сладостным, как звуком горних лир,

Врачуешь сердца скорбь и водворяешь мир

В стихию буйную желаний беспокойных –

Равно господствуешь ты властью песней стройных.

 

В собственном творчестве Вяземский часто увлекался переменчивыми разнородными впечатлениями, предавался их прихотливому течению, их сверкающему падению в бездну подсознания, и таким образом возникала мозаичная многоцветность его поэзии. Под конец жизни он отметил эту особенность и в своей прозе: «В статьях моих, вообще во всем, что пишу, встречается много вводных подробностей, отступлений от прямого текста, замечается какая-то штучная, наборная, подборная, нередко мозаическая работа. Я как будто боюсь не успеть другой раз высказать все, что у меня на уме…»[5]. Его творчество напоминает альбом, который, «как жизнь, противоречий смесь».

 

 

[1] Вяземский П.А. Записные книжки (1813–1848). М., 1963. С. 149.

[2] Арзамас: Сборник: В 2-х кн. М., 1994. Кн. 1. С. 459.

[3] Вяземский П.А. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки. М., 1988. С. 172.

[4] Вяземский П.А. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки. М., 1988. С. 172.

[5] Вяземский П.А. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки. М., 1988. С. 207.


Нужен полный текст этой работы? Напиши заявку cendomzn@yandex.ru

Календарь

«  Март 2021  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031

Рекомендуем:

  • Центральный Дом Знаний
  • Биржа нового фриланса