Любая помощь студенту и школьнику!


Жми! Коллекция готовых работ

Главная | Мой профиль | Выход | RSS

Поиск

Мини-чат

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа

Логин:
Пароль:

Образ эмигранта в творчестве писателей русского Харбина




Образ эмигранта в творчестве писателей русского Харбина (500 руб.)

СОДЕРЖАНИЕ

Введение 3

1. Теоретические аспекты образа эмигранта в литературном

жанре6

1.1   Современное состояние русской литературы вообще

и беллетристики в целом6

1.2   Образ эмигранта в произведениях литературного жанра12

1.3   Культурная и историческая обстановка периода эмиграции27

2. Образ эмигранта в произведения русских писателей

Харбина33

2.1 Анализ произведения Георгия Гранина «Небо»33

2.2 Анализ поэмы «Без России» Арсения Несмелова44

2.3 Культурнаяжизнь российской эмиграции в Китае в 20-40-е годы

ХХ века53

3 Краткий экскурс по Харбину для понятия роли эмигрантов

в произведениях русских писателей-харбинцев67

3.1 Китайский город с русской судьбой67

3.2 Арсений Несмелов и его эмигрантские произведения70

Заключение 77

 Библиографический список79

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность выбранной темы работы. Настоящее исследование посвящено одному из важнейших, но малоизученных пластов литературы русского зарубежья - литературно-критическому наследию восточной эмиграции; при этом осмысление литературно-критического творчества эмиграции подчинено вполне определенной цели: показать функционирование русского классического культурного и художественного наследия в сознании людей, проживающих в «русском Китае».

Необходимость такого исследования подсказана тем, что до настоящего времени не выяснено, какую роль играло это наследие в литературном и шире - в культурном и духовном самоопределении восточной ветви русской эмиграции.Современное литературоведение все чаще обращается к художественно-эстетическому и культурному плану бытия русского зарубежья, в частности, его восточной ветви[1].

Но вряд ли возможно говорить о полноте осмысления литературно-критического творчества восточных эмигрантов, тем более трудно сказать о систематически представленном их взгляде на русскую классическую литературу, чем и обусловлена актуальность темы исследования.

Отсутствие более или менее целостного понимания литературы «русского Китая» связано с понятными причинами. Изучение литературы дальневосточной эмиграции началось позднее, чем изучение литературы русского зарубежья европейской части. Интерес к западному русскому зарубежью не угасал с момента появления эмиграции первой волны. Еще в 1920-е годы Париж определялся как литературная столица русских, что же касается русского Харбина, то к нему относились как к провинции.

Следовательно, и над самой литературой «русского Китая» довлел миф о ее провинциализме. Г. Струве в известной книге «Русская литература в изгнании», имея в виду эмигрантскую литературу Востока, писал: «Едва ли, впрочем, историку зарубежной литературы предстоит сделать  какие-нибудь неожиданные открытия»[2].

Но прогноз Г. Струве, к счастью, не оправдался. В последние десятилетия культурная и литературная жизнь восточной ветви русского зарубежья стала предметом пристального внимания специалистов.

С конца 80-х годов журнал «Проблемы Дальнего Востока» ввел рубрику «Русские в Китае», в которой публикуются воспоминания, эпистолярное наследие, статьи о дальневосточной диаспоре. В 1992 году во Владивостоке появился журнал «Рубеж», редакция которого считает себя правопреемником «Рубежа», издававшегося в Харбине в 20-40-е годы XX века.

С 1994 года начал выходить литературно-исторический ежегодник, изданный Центром по изучению России и Восточной Европы при Торонтском университете «Россияне в Азии». Редактором ежегодника является профессор О.М. Бакич. Различные стороны жизни российской диаспоры в Харбине наиболее рельефно представлены в воспоминаниях бывших харбинцев - Жемчужной, Ю.В. Крузенштерн-Петерец, В. Перелешина, Е.Н. Рачинской, Н.С. Резниковой, В. Слободчикова, Л.Ю. Хаиндровой[3].

Таким образом, исходя из всего вышесказанного, вытекает цель написания дипломной работы на тему «Образ эмигранта в творчестве писателей русского Харбина», которая заключается в исследовании и анализе образа эмигранта в творчестве писателей русского Харбина. Для достижения поставленной цели необходимо решить следующие задачи:

- определение специфики политических и культурологических условий существования творчества писателей русского Харбина;

- анализ основных тем русской литературы Харбина, а также стилевых тенденций; рассмотрение мировоззренческих и стилевых позиций русских поэтов Востока в соотношении с литературными процессами русской эмигрантской литературы Запада и творчества поэтов метрополии;

- исследование образа эмигранта в творчестве писателей русского Харбина.

Методологическую основу исследования составили теоретические работы по литературоведению, эстетике, философии. Были использованы приемы сравнительного анализа, который проводился как с учетом мировоззренческих и эстетических позиций поэтов, высказанных ими в публикациях, так и на основе работы с художественными текстами.

Практическая ценностьдипломной работы вытекает из возможности использования ее результатов при изучении соотношений литературы, метрополии и диаспор, при подготовке лекций по курсу истории литературы Русского Зарубежья, на специальных семинарах и спецкурсах по обозначенной теме.

Объектом исследования будет являться образ эмигранта в творчестве писателей русского Харбина.

Цель и задачи дипломной работы обусловили ее структуру, которая состоит из введения, трех глав с параграфами, заключения и списка используемой литературы.

1 ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ «ОБРАЗА» В ЛИТЕРАТУРНОМ ЖАНРЕ

1.1 Современное состояние русской литературы вообще и беллетристики в особенности

Публика не без основания сетует на русскую литературу, или, вернее, на ту ее часть, которая зовется беллетристикой. Старые таланты исписываются и, сотворив что-нибудь чересчур уж великое, с видимым смущением спешат на покой, новых талантов не нарождается. То есть, коли хотите, эти новые таланты и появляются по временам, но расходуются они как-то по мелочам и ознаменовывают свою деятельность больше сценками да рассказцами, из которых самый обширный все-таки короче куриного носа. Уменье группировать факты, схватывать общий смысл жизни, уменье заводить речь издалека и вдаваться в психологические развития с каждым днем утрачивается все больше и больше, а с тем вместе утрачивается и способность к созданию чего-либо цельного[4].

Беллетристика приобретает характер, так сказать, этнографический, посвящает себя разработке подробностей жизни, настойчиво ловит отрывки, осколки и элементы ее и, надо сказать правду, в этой бисерной работе обнаруживает не одну настойчивость, но и замечательное мастерство.

Отрицать этот факт невозможно, как невозможно отрицать и то, что подробности жизни действительно выясняются перед нами и выступают вперед с небывалою доселе яркостью. Но публика не того хочет; она требует общей, более или менее законченной картины жизни, в которой подробности являлись бы не разбросанными, а занимали бы каждая свое определенное и притом соразмерное своему значению место; она говорит, что сколько бы ни было потрачено таланта на разработку какой-либо подробности, все-таки это будет не больше, как подробность, которая так и утонет в общем числе прочих.

Здесь самое обилие подробностей, самая сила таланта, употребленная на воспроизведение их, как бы содействует взаимному их уничтожению и естественному ослаблению того впечатления, которое они должны бы были производить на читателя. «Посмотрите, говорит публика, на произведения наших лучших беллетристов прежнего времени! Там тоже вы встретите прекрасные подробности, но они не бьют в глаза своею разрозненностью, а впадают в общий ход жизни, не отвлекают своею особенностью внимания читателя от целой картины, а напротив того, служат к усилению впечатления, производимого этою последнею»[5].

Нельзя не сознаться, что в этом суждении публики есть много правды. Ум человеческий с трудом довольствуется частностями, как бы они ни были сами по себе привлекательны, и неудержимо стремится приурочить их к чему-нибудь целому. Материал самый разнообразный и богатый содержанием все-таки представляет не более как сбор случайных и разрозненных фактов, за пределами которых фаталистически возникает вопрос о том выводе, который отсюда следовать может. Это требование вывода, эта необходимость более или менее цельной картины жизни до того сильны, что нередко заставляют человека прибегать даже к самообольщению и создавать такие обобщения, которые не имеют ни малейшего корня в действительности.

Самая странная и нелепа утопия является законною, самые фальшивые и смешные представления о жизни приобретают право гражданственности; и если мы имеем право подвергать осмеянию те формы, в которых облекаются эти утопия и представления, то ни в каком случае это право не может простираться на самую потребность в подобного рода представлениях, потому что эта последняя в сущности совершенно законна[6].

Приведем пример самой простой и общеизвестный. Еще очень недавно все содержание так называемых беллетристических произведений основывалось исключительно на взаимных отношениях двух противоположных полов. Понятно, что это было содержание скудное и одностороннее; понятно, что человек, который сознает себя живущим и действующим не только под влиянием побуждений любви, ненависти, ревности, подозрения и тому подобное, но и в силу других, более глубоких запросов своей человеческой природы, должен был чувствовать себя приниженным при виде той тесной сферы, в которую его волею или неволею втискивали.

Тем не менее, это скудное и одностороннее содержание очень долго господствовало в литературе безраздельно, да и до сих пор не покидает еще претензий своих на господство; тем не менее в эту тесную рамку вкладывался весь человек, и никому даже на ум не приходило протестовать против этого насильства. Почему?

А потому просто, что другие-то побуждения человеческой природы еще не выяснились до такой степени, чтобы на них было возможно что-нибудь основывать, что эти другие побуждения никогда не пользовались в своих проявлениях тою беспрепятственностью, никогда не сопровождались тем общи признанием, какими пользовались и сопровождались отношения мужчины к женщине, особенно если при этом не ставилось какого-нибудь приводящего в смущение вопроса и вообще дело не захватывалось глубже, нежели сколько следует[7].

Любовь с ее видоизменениями и последствиями давала легкое средство отыскать содержание для целой картины; к ней одной представлялось возможным свести всю человеческую деятельность. Беллетристы пользовались этим обстоятельством и разрабатывали любовные способности человека насколько хватало у них сил; результат их заботы был тощий и односторонний до тошноты, но публика не сердилась на своих любимцев, ибо в произведениях их все-таки видела человеческую жизнь не в осколках, а в одном общем фокусе, и притом в таком фокусе, который по мнению ее, мог вмещать в себе все известные и доступные ей подробности.

Но как ни законны и не объяснимы сетования публики на современную беллетристику, оправдание последней также не представляет особенных затруднений. Направление литературы изменилось потому, что изменилось направление самой жизни; произведения литературы утратили цельность, потому что в самой жизни нет этой цельности. Нет даже той цельности, рамку для которой давали любовные упражнения человека, ибо и  последние изменяют  свой прежний характер и, видимо, ищут новые формы для своего выражения.

Общество чувствует, что если оно останется при прежних своих основах, то неминуемо придет к ликвидации, и эта перспектива заставляет его серьезнее вглядываться в самого себя. Первый акт этой новой для него деятельности начинается, разумеется, поверкой его собственных сил и средств. Неслыханное, затаенное и невиданное целым потоком врывается на сцену, и, разумеется, врывается на первых порах в отрывочном и даже не всегда привлекательном виде. Число действующих лиц непрерывно увеличивается новыми милыми незнакомцами, которые, в свою очередь, скрытничают и выставляют напоказ только то, чего уже не под каким видом скрыть нельзя[8].

Одним словом, в самой жизни выступают на первый план только материалы для жизни, и при том до такой степени разнообразные и малоисследованные, что самый проницательный наблюдатель легко может запутаться в тех кажущихся противоречиях, которые, разумеется, прежде всего бросаются в глаза. При таком положении дел литературе остается выбрать одно из двух: или лгать, то есть вымышлять картины жизни не существующие, или же делать частные наблюдения, писать отдельные биографии. Но лгать, очевидно, нельзя, потому что все, что можно было вылгать на старые, набитые темы, все уже вылгано, а новых тем для лганья жизнь не дает; стало быть, остается идти по последнему пути, то есть заниматься подробностями.

Когда сумма наблюдений будет достаточно велика, когда выступившие на сцену новые элементы улягутся в общем движении жизни и найдут каждый свое место, тогда, конечно, явится возможность и той цельной картины, о которой тоскует русская публика. А до тех пор литература будет в этом отношении настолько же бессильна, насколько само общество бессильно сплотить за один раз все новые стихии, которые находятся в нем в состоянии брожения.

Что в обществе нашем беспрестанно нарождаются новые стихии, в этом никто, даже самый отъявленный пессимист, сомневаться не может. Можно рассуждать о том, что стихии эти нарождаются без прямого и самодеятельного участия общества, что они заявляют очень мало непосредственной энергии, но в том, что они так или иначе, то есть собственным ли своим движением, или силою внешних обстоятельств, но выдвигаются-таки вперед, - в этом сомневаться нельзя. В этом до такой степени нельзя сомневаться, что литература наша в подобных случаях всегда даже опаздывала, то есть являлась на сцену уже тогда, когда праздник объявлялся оконченным и сонные городовые разгоняли последних зевак.

Почему она опаздывала – это вопрос, ни для кого не составляющий тайны, но не в нем покуда и дело, а в том, что запоздалая или не запоздалая литература уже ни имеет права действовать на прежнем основании в такое время, когда все кругом говорит новой речью, думает новую думу. К прежнему выдохшемуся, выболтавшемуся и несколько уже исказившемуся  миру примкнули, с дозволения начальства, свежие элементы, которым, быть может, тоже придется, в свою очередь, выдохнуться, выболтаться и исказиться со временем, но которые покуда еще кажутся миленькими и чистенькими[9].

В этом заманчивом, девственно нетронутом виде застает их литература, овладевает ими, насколько может, угадывает таящуюся в них силу, и во всяком случае, даже на основании одних внешних признаков, относится к ним сочувственно. Где источник этого сочувственного отношения, в том ли естественном чувстве торжества, которое невольно прорывается всякий раз, когда примечается признание непризнанного и освобождение из заточения угнетенного, или в том более простом соображении, что вот, дескать, слава богу, прибавилось еще несколько новых сюжетов, над которыми можно досыта наболтаться, - это опять-таки дело стороннее, которое отнюдь не уничтожает силы самого факта, вынуждающего литературу останавливаться именно на таких-то, а не на других явлениях жизни, проявлять свою деятельность в такой-то, а не иной форме. Здесь, как и в самом факте вытеснения старых элементов жизни новыми, сила не в причинах и условиях, вследствие которых явился факт, а в самом его появлении и возведении его на степень факта признанного и действующего.

Жизнь и наука – вот единственные убежища, в которых можно укрыться от опасностей, ожидающих на указанном выше пути. Формы жизни, несмотря на свою запутанность и обветшалость, все-таки достаточно ясны, достаточно представляют резкого и действительного дела, чтоб не предохранить человека от излишней расплывчатости. Здесь цели, быть может, и ограничены, но они притягивают к себе ближайшей своей осуществимостью и сверх тог совершенно совпадают с тем естественным отвращением от праздности, которое так присуще человеку[10].

С другой стороны, наука если и не воссоздает в живых и ясных образах того общественного идеала, к которому неудержимо влечется современный человек, то, по крайней мере, дает способ сознательно относиться к предмету его недовольства, указывает на тот метод, с помощью которого можно легким образом прийти к желаемым результатам. Эта последняя услуга в особенности важна, и никто, конечно, не станет оспаривать, что громадное большинство человеческих заблуждений, крайняя медленность прогресса и прочие бедствия, до сих пор удручающие человечество, имеют источник не в чем ином, как в недостатке разумного метода, которым определялся бы характер отношений человека к природе, и в тех блужданиях, которые отсюда проистекали[11].

1.2 Образ эмигранта в произведениях литературного жанра

Действительно поворотное и замечательное событие происходит в литературной жизни ГайтоГазданова достаточно рано, в начале 1930 года. К лету 1929 года он завершает работу над своим первым романом «Вечер у Клэр» (текст издателя датирован «Парижем, июля 1929 года»; это его единственный роман, рукопись которого не сохранилась).

Молодому автору было нелегко опубликоваться, хотя, по-видимому, это не было и слишком трудно. Большое количество книг печаталось на русском языке в Париже между двумя мировыми войнами и, как говорил впоследствии Газданов, публикация никогда не была главной трудностью. Сложности были связаны с приемом, который встречали литературные произведения, с уровнем или отсутствием культурной читающей публики и одобрительных отзывов критики[12].

Представляется, что в распоряжении Газданова были две возможности опубликовать свою первую книгу. М. А. Осоргин готовил новую серию, предназначавшуюся специально для нового поколения молодых писателей, появлявшихся в эмиграции.

«Вечер у Клэр» все же не был опубликован в серии Осоргина, ᴨпечатавшейся издательством «Москва». Газданов был очень беден и ему был необходим самый высокий гонорар, на который он только мог рассчитывать. Это время, когда он все еще работает на фабрике, а затем живет на незначительную студенческую стипендию.

Марк Слоним рекомендует книгу Павловскому, который предлагает немного более высокий гонорар, и книга печатается тиражом в 1025 экземпляров, в серии «Современные писатели». Оценивая значимость этой серии сегодня, можно сказать, что есть все основания для того, чтобы считать ее выдающейся и очень важной в истории русской литературы.

«Вечер у Клэр» стал сразу пользоваться успехом, как у широкой читательской аудитории, так и у критиков. Первый отзыв на него М. Осоргина появился 6 февраля 1930 года в крупнейшей эмигрантской газете «Последние новости».

После заявления о том, что русская литература эмиграции не радует своих ценителей и почитателей слишком большим количеством новинок, способных вызвать восторг, Осоргин подчеркивает «подлинный молодой талант» Газданова, рассматривает его «художественные возможности как выдающиеся» и завершает статью объявлением «романа ГайтоГазданова бесспорным событием в молодой русской литературе за рубежом».

Осоргин справедливо отмечает, что акцент в романе делается не на сами события, происходящие в жизни предающегося воспоминаниям героя-рассказчика (самого писателя), даже, несмотря на то, что книга состоит из вереницы историй, но не его «углубленное мироощущение» и его формирование[13].

 

 

[1]Адрианова-Перетц В.П. Очерки по истории русской сатирической литературы XVII века. М - Л., 2007. – 400 с. с. 21-23.

[2] Адрианова-Перетц В.П. Очерки по истории русской сатирической литературы XVII века. М - Л., 2007. – 400 с. с. 41.

[3] Адрианова-Перетц В.П. Очерки по истории русской сатирической литературы XVII века. М - Л., 2007. – 400 с. с. 45.

[4] Адрианова-Перетц В.П. Очерки по истории русской сатирической литературы XVII века. М - Л., 2007. – 400 с. с. 55.

[5] Адрианова-Перетц В.П. Очерки по истории русской сатирической литературы XVII века. М - Л., 2007. – 400 с. с. 78-81

[6] Анисимов К. Р. История Советской литературы. М.: Высшая школа, 2007. – 400 с. с. 54.

[7] Анисимов К. Р. История Советской литературы. М.: Высшая школа, 2007. – 400 с. с. 64.

[8] Бахтин М.М. Современная советская литература / М.М. Бахтин. М.: Искусство, 1986. – 445 с. с. 117-121.

[9] Бахтин М.М. Современная советская литература / М.М. Бахтин. М.: Искусство, 1986. – 445 с. с. 132.

[10] Бахтин М.М. Современная советская литература / М.М. Бахтин. М.: Искусство, 1986. – 445 с. с. 164.

[11] Бахтин М. М. Проблема автора / М.М. Бахтин. М.: Искусство, 1979. – 363 с. с. 49-51.

[12] Бахтин М. М. Проблема автора / М.М. Бахтин. М.: Искусство, 1979. – 363 с. с. 64.

[13] Белов Л. И. Литература: Учебное пособие. М.: Просвещение, 2010. – 455 с. с 81-83.


Нужен полный текст этой работы? Напиши заявку cendomzn@yandex.ru




Календарь

«  Ноябрь 2019  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930

Архив записей

Рекомендуем:

  • Центральный Дом Знаний
  • Биржа нового фриланса